Источник: сайт Православие и мир

Настоятелем оказался священник Андрей Давыдов, иконописец, работающий в уникальной технике восковой живописи – энкаустике. Любуясь на написанные им иконы (в основном в репродукциях), я давно подумывала, что здорово было бы сделать с ним интервью. Через две недели муж вновь был в Суздале, захватив меня и  сыночка. На самом деле, чтобы увидеть иконы отца Андрея, стоит отправиться  и дальше. Мимо XV – XVI веков – к византийской иконе. 

- Почему среди работ современных иконописцев  мы видим так  много однообразных  и маловыразительных произведений?

Удача древних икон обусловлена тем, что они появлялись, поскольку были внутренне необходимы народу, как и храмы. Люди строили их для себя, складывались всем миром, и церковь выходила своя, родная. Люди сами приглашали тех художников, работы которых были им близки.

- А сейчас?

Мне кажется, художественные просчеты в работах современных церковных художников – во многом определяются отсутствием конкретного адресата нашего творчества. Часто огромные иконостасы и многокилометровые росписи делаются для того, чтобы на вертолете прилетел спонсор из крупной компании и постоял на открытии вместе с иерархами в течение получаса. Конкретные люди, которые придут молиться в этот храм, остаются за кадром. В итоге их чаяния и образ веры никак не совпадают со вновь появившимися золочеными красотами.

- И что в таком случае делать иконописцу?

Я начал  осознавать важность направленности моей работы на конкретного  человека не очень давно. Последнее время мне чаще приходится работать по личным заказам. Раньше я воспринимал такие работы как менее важные, а с возрастом начинаю понимать, что это все к проблеме «…не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит?» (1Иоан.4:20).

Заходит, например, ко мне в мастерскую человек  с просьбой написать икону, рассказывает про свою дочку, которая ждет ребенка. Решаем с ним вместе написать Богоматерь Владимирскую, а на полях святых дочки и ее мужа. Я понимаю, что эта икона им важна, нужна, что она будет занимать значительное место в их квартире и личной жизни. Во время работы меня беспокоит, как икона будет жить в их доме, как они будут перед ней, а она  перед ними. Потом, когда работа закончена, папа с женой, с дочкой и ее мужем приезжают, и мы вместе совершаем  чин освящения этой иконы.

Или другой пример: муж с женой, видя уже написанную икону, просят сделать им такую же, но чуть больше по размерам. Образ на их иконе получается выразительнее, потому что ты работаешь не в отвлеченное пространство, не для обобщенного зрителя, а вот для этих людей, которые уже стали частью твоей жизни.

Все абстрактное, отвлеченное, не проходящее через сердце – всегда неживое и нежизнеспособное.

У меня в мастерской стоит икона Воскресения 19-ого века, явно написанная для храма, на полях этой иконы написаны 12 святых, причем их бессистемный подбор говорит  о том, что это – святые покровители  членов какой-то семьи. И я представляю, как после того, как икона была подарена храму, дедушка, ее заказывавший, подводил к ней свою внучку, и говорил:

- Видишь, Любонька, вот это твоя святая – мученица Любовь, а вот мой – Трофим.

Конкретные люди воспринимали свою историю как часть общей истории Церкви, а жизнь Церкви как неотторжимую часть своей жизни. Это искусство было лично кому-то нужно, оно было и собственностью Церкви, и этих людей как ее членов.

- Что же тогда? Не писать для храмов иконы?

- Если хотите слышать мой личный опыт как художника и одновременно священника – надо писать иконы и росписи «изнутри» жизни именно этого прихода и именно этого храма. Тогда получатся «нужные» произведения.

Я 14 прекрасных лет был настоятелем замечательного храма 12 века собора Рождества Иоанна Предтечи во Пскове, сделал там иконы в алтарную преграду, некоторые иконы по храму и фресковые росписи в храме и притворе.

За  это время я сменил три концепции  иконостаса и выработал такую  систему: не браться за работу, пока 100 раз не пойму, что этот образ здесь необходим. Пока внутренне  не увижу будущую икону как  органичную и необходимую часть  архитектурного пространства храма. Родившуюся, живущую и функционирующую в нем и для нас. Нынче прямо фикс-идея срочно заполнять храмы иконами и росписями.

- Тогда получится, что в храмах почти не будет икон…

Я думаю, что пока нет достаточно средств, чтобы сделать все на высшем уровне (другой планки в деле оформления храма быть не может), пока нет уверенного понимания, как все должно располагаться – достаточно углем нарисовать на стене крест, и можно начинать службы.

- С пустыми стенами?!

Может быть, эти службы в пустом храме запомнятся тебе и прихожанам как самые искренние и благолепные  за всю вашу историю. Лучше две простых иконы, но те,  которые необходимы для пространства храма и богослужебной жизни общины, чем 122 золотых, без которых можно обойтись.

Пусть иконостас вырастает постепенно, как и было в древности. Потому у них и получалось, что это была внутренняя, выношенная потребность людей. Созидание храма – очень драгоценный процесс.

- А вообще церковное искусство должно быть каким?Икона руками ребенка

- Церковное  искусство должно быть и всегда  бывало очень разным. Нет единого шаблона. Важно, чтобы каждый  раз оно было искренней, честной попыткой выразить веру.

Честной значит добросовестной, значит – ты всерьез изучаешь искусство тех, кто решал эту проблему до тебя, т.е. изучаешь великую иконописную традицию. Иконопись стоит на том, что накоплен огромный опыт, у которого церковный художник имеет возможность учиться. Начинаясь в искусстве Египта, Ассирии и Греции, христианское искусство появляется вместе с христианской верой и имеет очень широкий диапазон стилей, эпох и национальных школ.

Христианская вера, не меняясь в основе, движется, изменяясь в своих внешних проявлениях. В каждом веке, в каждом народе, в каждом поколении она имеет свои формы и оттенки. Это естественно, потому что каждый проходит путь личного выбора. Если это была искренняя попытка выразить религиозные идеалы человека данного времени, имеют право на существование и иконы-картины 18-19 веков, и работы Виктора Васнецова, и поиски Григория Круга. Иконопись всегда была обращением современника к современникам.

- А стиль, обращенный к нашим современникам?

- В нашем  поколении, у людей 20-21 века, церковная живопись 18-19 веков не находит отклик. Нам ближе язык Средневекового искусства. Но русский православный человек времен Суворова и императрицы Екатерины был бы очень удивлен нашим восхищением эпохой Рублева. Возможно, лет через триста церковное творчество Васнецова вновь станет созвучным новому поколению, и они будут  говорить о том, как много мы в  нем недооценили и проглядели?

- Как выбрать, что  нам ближе? 

- Выбирать то, что вызывает твой личный отклик. Тогда есть надежда, это найдет отклик и у других. Важно, чтобы религиозное искусство развивалось из внутренней потребности. Все попытки указать: «Всем писать, как это делали там-то, те-то и тогда-то» или игнорировались, или – что, по моему мнению, хуже – заканчивались  стилизацией под что-то, чего уже нет.

Часто думают: вот древний образец, повторишь  его – будет икона. Но если просто бездушно скопировать – получится нечто пустое, скучное и неживое.

А бывает, придет к нам в мастерскую ребенок лет 5-ти, чтобы не мешал, дашь ему бумагу, карандаши, поставишь перед  ним образец иконы. Он начнет рисовать на тему поставленного образца (ведь дети никогда не копируют буквально) и… получается икона! И образ есть, и чистота, и вера, и жизнь.

Подтверждением  словам отца Андрея висит на стене  в мастерской при  храме – детской  рукой нарисованный святой Георгий Победоносец, поражающий змея. Действительно, выразительный рисунок…
Андрей Рублев в кружке иконописи при ЖЭКе
- Иконопись  превратилась в  производство «в промышленных масштабах», да?

- Виноваты  мы сами: Почему нам срочно понадобилось множество полностью расписанных  храмов, с огромными многоярусными иконостасами? Кто сказал, что все срочно надо расписывать, тем более что нет ни традиции, ни мастеров? Кто сказал, что Андрея Рублева можно завести в каждом кружке иконописи при ЖЭКе?

Замечательный византинист Ольга Попова правильно говорит, что сегодня у нас по объективным причинам не может быть такого широкого развития иконописания, как это было в средневековье. Стремясь к этому, мы получим только расцвет китча и нежизнеспособную стилизацию. Можно ожидать появления отдельных интересных мастеров, но неправильно рассчитывать в течение 15 лет возродить то, что сначала веками вырастало, а потом веками зарастало.

Когда началась перестройка и массовое открытие церквей, появились рассуждения директивного типа: «Сейчас начнут строиться храмы, потребуются бригады иконописцев. Срочно откроем иконописные школы и быстро подготовим необходимые кадры».

- А это плохо?

- Так высокое искусство не рождается, его нельзя приобрести как диплом об окончании 4-хлетней иконописной школы. А «невысоким» церковное искусство не может быть по определению.

- Что должно присутствовать  в иконе, чтобы  она воспринималась  именно иконой?

- Когда  меня спрашивали «Чем икона отличается от художественного произведения на религиозную тему?», я, отвечая, все время чувствовал, что все мои объяснения  о каноне, стиле, литургической  функциональности проходят по касательной и не объясняют чего-то главного.

Пока не начал понимать: суть иконописания – в предположении, что в иконе реально присутствует изображенный персонаж, что это реальная встреча и настоящий диалог. Это предположение очень страшное и неудобоваримое, но другого пути нет. Иначе надо отказываться от иконы. Если в ней нет присутствия, к ней невозможно обращение с молитвой.

Об этом 150 лет велись иконоборческие споры, переходящие в гражданские войны, и в результате Церковь признала нужным существование икон. Изображенным на иконах «мы молимся, и почитаем, и кланяемся, и кадим, и целуем». Так обращаются с живым, кто способен слышать и воспринимать.

Человек средневековья не стал бы говорить: «Я пойду к иконе Богородицы», он говорил: «Я пойду к Богородице». То есть ты, предстоя перед иконой Богоматери, действительно в данный момент предстоишь перед Пречистой, и у вас происходит реальная встреча. Святые отцы, установившие догмат иконопочитания, писали что, «обращаясь к образу, ты вступаешь в общение с Первообразом». Мы мало что поймем в иконах по-настоящему, если не осознаем, что в основе иконописания лежит возможность этой встречи, и иконописцы древности, и люди, которые молились перед иконами их письма, жили в ощущении реальности того, о чем я сейчас говорю.

- Но тогда и уровень  ответственности  у иконописца другой…

- Конечно,  тут-то иконописание как раз и начинается. Икона – чудо сама по себе, независимо от того, истекает из нее миро или нет, происходят чудеса или нет. Если Господь может присутствовать в своей иконе – это и есть главное чудо, которое эта икона постоянно являет в наш мир.

Зеленый свет от родителей
- С чего началась  иконопись для  Вас – художника сцены по образованию? 

- Художником  сцены я так никогда и не работал. На постановочном факультете Школы-Студии МХАТ, который я закончил, давали хорошие профессиональные  навыки.

На нас не давили сильно в идеологическом смысле, как в других художественных вузах. 5 лет учебы расширяли горизонты и позволяли вести внутренние поиски, самоопределяться. В период учебы в институте я пришел в Церковь.

Вопросы религии, веры интересовали меня с  детства. Евангелие я прочитал впервые лет в 13, и оно тогда же стало  для меня книгой, которую держишь в уме всегда. Все мое юношеское  художество тоже крутилось вокруг вопросов веры, было попытками пластическими средствами изобразить то, о чем  говорится в Евангелии. Большое внимание уделял изучению древних икон в музеях. Тогда же я увлекся  технологией средневековой живописи.

Оказалось, что в иконописи масса технологических моментов, которые в современной живописи почти отсутствуют. Потом пришло желание, наконец, самому попробовать написать, скопировать икону. Первым было изображение Архангела Михаила Новгородской школы. Это оказалось так интересно, что меня уже не увлекало делать в живописи что-либо другое. Все мои художественные поиски иконопись реализует в полной мере. Для меня это очень современное и очень творческое искусство.

- Для того, чтобы в 13 лет прочитать Евангелие, нужно иметь его в «зоне близкого доступа», в семье.

- Какого-то специально церковного опыта я от родителей не получал. Кроме русской классики, которая есть плод многовековой христианской культуры, у нас дома имелись некоторые дореволюционные духовные книги, была синодальная Библия, приобретенная как-то родителями по большому блату. Были несколько старинных  икон.

Вообще все, связанное с древнерусской  историей, культурой, искусством, было окружено особым пиететом. Достаточно почитать литературу 70-х—начала 80-х, посмотреть фильмы того времени, чтобы увидеть  какой искренний духовный поиск вело поколение наших родителей. Так что зеленый свет от родителей  мне был дан. Потом, спустя много  лет, когда я уже стал священником, мой папа, который был известным  философом и социологом, сказал мне: «Ты делаешь то, о чем я пишу».

Если  бы не Церковь, от нас бы ничего не осталось…
- Существует мнение, что тогда, в  70 – 80-е годы  было проще прийти в Церковь?

- Не думаю, что проще: все-таки нас было не так много. Каждое время выдвигает свои вызовы, а наше дело – найти в нем свою верную линию. На самом деле Церковь берет не тем, что она легальна или нелегальна, признана или не признана, диссиденствует или «сотрудничает». Она единственная последовательно утверждает существование непреложных, прекрасных и очень радостных ценностей, и здравый человек их не может не выбрать.

Представьте, что с нами было бы, если бы Церкви – вообще не было? Не было вот этой организации, которая пытается Евангелие воспринять как жизненную установку, несет его как свое главное содержание и руководство к действию. От нас бы ничего не осталось.

Я  крестился в школе в 16 лет.  До этого не мог: надо было  приходить с паспортом, а если паспорта нет – с родителями. К тому же у родителей могли быть сложности на работе. Как только я получил паспорт, сразу же пошел в Церковь. Это была первая организация, в которой я его предъявил.

Крестился я в церкви апостола Филиппа на Арбате. Помню, что впечатление у меня осталось двойственное. Мы пришли с другом и оказались в некотором замешательстве: вокруг была суета, стояли веселые крестные, кричали младенцы, между всеми ходил растерянный молодой батюшка, читая быстро-быстро непонятные слова и говоря всей нашей разношерстой компании то ходить по кругу, то стоять.  После этого я иногда «по настроению» заглядывал в храм. Более полное воцерковление началось в конце института и связано с началом иконописания.

После того как я начал копировать свои первые иконы, стало понятно, что  нельзя заниматься этим, имея только приблизительное представление об их практическом назначении. Что такое молитва, что такое Церковь и богослужение? Я стал все чаще приходить на службы, в моей жизни появились друзья, уже имевшие опыт церковной жизни. Так, через икону я вошел в Церковь, стал церковным человеком, а потом даже и священником.

- Кто были Вашими  учителя в иконописи? 

- Специальных  учителей, которые бы учили всем  техническим и духовным основам  иконописания, у нас, начинавших писать в 70-е годы, не было. Все мы находились тогда в самых первых классах и все стремились учиться, передавая друг другу информацию, книги, рецепты, находки. Я пытался набирать опыта и знаний, где только можно: читал все, что можно и нельзя было достать на тему иконописи, спрашивал, каких мог найти, искусствоведов и реставраторов. Сначала был долгий период самостоятельных опытов.

Потом стал попадать в круги профессиональных иконописцев, которых тогда было очень мало.

Познакомился с отцом Зиноном (Теодором), это был первый пример верующего художника, полностью посвятившего свой талант иконописи. Стал ездить к нему в Троице-Сергиеву Лавру. Устроился работать в иконописные мастерские Московской Патриархии. Потом отец Зинон пригласил меня работать в только что открывшийся Даниловский монастырь. Туда стал стекаться и другой иконописный народ. Так все начиналось.

- А если говорить об учителях в жизненном, духовном плане?

- Если  начать перечислять удивительных людей, с которыми посчастливилось встретиться и поучиться — не хватит никакого времени.

В становлении веры для каждого из нас важным фактором является общение с другими, уже воспринявшими в себя эту веру «как свою кровь». Как выражался Григорий Богослов — «ставшими отцами сами себе». Опыт такого общения часто не переводится полностью в словесную форму, но занимает большое место в твоей памяти и формировании твоей личной веры.

Когда я начал заниматься иконописью и ходить в церковь, я съездил в Белгородскую область к архимандриту Серафиму (Тяпочкину). После первой встречи, на которой я взял у него благословение писать иконы, я еще несколько раз успел съездить к нему. Эти встречи производили на меня огромное впечатление, и каждая секунда драгоценного общения врезалась в память. Помню, на Рождество я стоял ночью на службе в холодном храме на клиросе и смотрел, как он служил полиелей посреди храма. Когда он крестился, было ощущение, что мир переворачивается вместе с движением его старой руки — так это было важно.

Было знакомство с отцом Иоанном (Крестьянкиным), который, по своему обыкновению, одновременно мягко и настойчиво сказал, что мне надо думать о священстве. Большое значение имело многолетнее общение с иконописцем архимандритом Зиноном.

Трудно  перечислить всех, это необязательно были священники.

Например, был друг – рано умерший замечательный московский художник Андрей Цедрик (он был внучатым племянником священномученика епископа Дамаскина (Цедрика)) – веселый, счастливый, весьма светский человек, любимец публики и душа компании, которого знала вся Москва. И при этом он был глубоко верующий христианин. Его вера была ясной и простой, без интеллигентского сумбура, который царил тогда у меня в голове. Эта ясность, просветленность, радостность его мировосприятия, четкое понимание, что есть светлое, а есть темное – очень поразили тогда. Было понятно, что это те качества, которые пришли к нему с восприятием христианства и жизнью в Церкви.

Не бояться перемен

- Когда Вы с семьей только уехали из родного города – не было желания вернуться?

- Я  Москву люблю, мне очень радостно бывает туда на денек-другой заехать, понять, что это мой город, в котором жил до 31 года. Но желания вернуться туда на постоянное жительство пока не возникало, хотя, если обстоятельства потребуют, могу себе представить, что вернемся.

Говорят, «загад не бывает богат». Я все больше убеждаюсь, что мы можем самоопределяться только в пределах небольшого периода времени. Завтра судьба может предложить что угодно, но только не то, что ты пытался запрогнозировать. Поэтому я стараюсь полноценно жить и работать в том отрезке, который сейчас перед глазами, и не бояться перемен.

- А от недостатка общения страдать не приходилось? 

- За те 23 года, что я священник, мы жили и в далеких деревнях, и в городах, но скуки и одиночества никогда не ощущали. Всегда есть «праздник, который  всегда с тобой», – работа. Есть  прекрасные собеседники – книги  и наши удивительные богослужения. Уже 37 лет рядом моя супруга Марина. Четверо детей тоже были рядом, пока не повырастали – все это уже вполне полноценная жизнь.

Суздаль всего в 200 км от Москвы, и теперь к нам много друзей приезжает. Но и раньше после отъезда из столицы  мы не испытывали недостатка в общении.

Как-то сидим мы с женой, только что проводив очередную группу московских ребят, как вдруг соображаем, что впервые за четыре года одни в доме – только мы да дети. А через 5 часов стук в дверь – новые гости приехали. Это же была редкость тогда – церковь, куда можно было приехать, а тем более – к священнику, являющемуся одновременно и другом, с которым вместе росли и работали.

Первые годы я служил в Литве и Латвии, не очень далеко от Псково-Печерского монастыря. Туда часто уезжал на несколько дней, там проходили мои церковные университеты, там я учился быть священником. Там тоже было много друзей и много важного общения.

- Что Вам помогает утром встать и  – двигаться дальше?

- Если  ничего специально драматического или неправильного не произошло,  то нормальное ощущение человека,  выглядывающего утром в окно, – это счастье, что жизнь дарует  новый день. Жизнь дается человеку  от Бога, а все, что от Него – все обладает качествами блага и красоты, каждый вздох и каждая секунда — удивительный  подарок. 

Есть какие-то методы поддерживать себя в этом тонусе. Например, вечерние-утренние молитвы и воскресные и праздничные службы, Евхаристия, и, конечно, работа, которая вот уже больше, чем 30 лет, с каждым днем становится мне все интереснее и раскрывает новые перспективы.  

Приход  у священника Андрея Давыдова – небольшой, что обычно для маленького Суздаля. Спокойная обстановка дает возможность отцу Андрею и его матушке больше времени посвящать любимому делу.
Отец Андрей сетует, что не умеет находить  спонсоров. А как бы хотелось украсить и этот, и соседний Никольский храм, настоятелем которого он тоже является. Однако даже без денег, своими силами, отец Андрей и матушка сделали очень много. Это становятся понятно, стоит только посмотреть на фото, как жалобно выглядели оба храма в момент их приезда. Наверно, здесь тоже секрет в «личностном отношении»…
А иконы, которые пишет  священник Андрей Давыдов, действительно – направлены на тебя. Около каждой иконы хочется стоять долго-долго…

***

Важно, чтобы икона всегда была разговором современника с современником, живым, актуальным искусством. То, что сейчас происходит, когда художники решают «Давайте мы сейчас будем писать, как в XVI веке!», на самом деле – полный абсурд. Разве можно помыслить, что Андрей Рублев с Даниилом Черным сидели и говорили: «Напишем-ка мы, как в XIII или в XIV веке веке!» Иконопись всегда была живым и современным искусством.

Вот стояла перед Рублевым задача – написать список с иконы Владимирской Богоматери. Самой главной, самой важной иконы государства. И он, имея перед собой образец, смотря на него и вдохновляясь им, пишет свою Владимирскую, ту, которая близка ему и его поколению.

Никогда раньше не было в иконописи такого механического копирования, как сегодня. Это была живая традиция. Как только традиция перестает быть живой, все рассыпается, становится каноном. Кстати, слово канон в применении к иконописи стали употреблять только с XVIII века…

Я четырнадцать лет служил во Пскове, настоятелем храма Рождества Иоанна Предтечи (XII век). Когда мы приехали, все было в полуразрушенном состоянии. Постепенно начали восстанавливать, обустраивать… А потом появилось ощущение, не отпускавшее меня в течение трех лет: я все сделал в этом месте, что надо. Храм восстановлен. Оставалось или почивать на лаврах, или попытаться сделать в жизни еще какой-то рывок. Во Пскове можно было расслабиться и спокойно стареть. Мы решили еще немножко не стареть и переехали в Суздаль.

Иконы, в отличие от фресок и мозаик – нечто интимное, предполагающее личностный контакт, диалог, встречу. Потому древние иконы такие выразительные, раскрытые к тебе, активно на тебя направленные. Древняя икона воздействует на тебя, стремится к диалогу. Она написана конкретно для тебя.

Этого воздействия икон часто не ощущаешь, когда приходишь в современный храм, где видишь иконостас, как две капли похожий на стоящий в соседнем храме, еще в одном, в третьем, в четвертом… Сейчас их печатают в такой среднестатистической полурублевской-дионисьевской школе плюс обязательно – золотые тябла, и прочая «роскошь». Но это не к тебе обращено. К кому?

Может быть – к спонсору, чтобы наглядно объяснить, куда пошли его деньги, может быть – к иерархии, чтобы показать: смотрите, как мы расстарались, как у нас все богато и торжественно! Может быть – к политическим силам или к администрации, чтобы показать, кто мы такие и как у нас все мощно. Но у меня возникает чувство, что лично обо мне никто не думает, лично ко мне не обращается.

Художник всегда очень тесно связан с природой, вдохновляется ею. Когда я переехал из Пскова в Суздаль, глядя на суздальские мягкие, утонченные, нежные закаты, я начал понимать, откуда берет свои традиция московская иконописная школа. Во Пскове закаты – нечто бурное, эмоциональное, пылающее красками – что мы видим в традиции псковской иконописи. В природе нам является Господь.
Евангелие – на самом деле рецепт счастливой жизни (жизни как с маленькой буквы, так и с большой). В нем есть то, что делает ее наполненной и осмысленной. И в поисках этой осмысленности люди все равно будут приходить в Церковь, несущую Евангельские истины. Ведь Евангелие все равно останется Евангелием, главным содержанием христианской веры, с каким бы официозом не пытались связать Церковь.
Очень большую перемену в работе я почувствовал, когда стал священником. Я начал видеть и понимать в иконописи какие-то важные вещи, которые раньше не понимал. Ведь священник воспринимает икону еще и как практик – прикладной предмет, вокруг которого совершается каждение, который выносится в определенное время в храме… Я стал лучше чувствовать икону, отчетливее понимать ее функциональность.

Кроме того, священнику приоткрываются и некоторые таинственные моменты. Как говорит древняя мудрость, «есть такие двери, которые можно открыть только пением», т.е. понять с помощью искусства.

Иконопись для меня – самое современное искусство, которое я могу себе представить. Это то, что я искал и в чем себя нахожу. Все мои художественные поиски находят там разрешение. Если мне внутренне хочется передать, скажем, какие-то мысли, эмоции, художественные моменты, вызванные при взгляде на пейзаж за окном, я сделаю это, в каком-то другом виде – во фреске, или в иконе.

Я как художник чувствую себя реализованным, именно найдя иконопись, в которой сочетается метафизика и пластика. Поэтому с каждым днем мне работать все интереснее и интереснее несмотря на то, что я уже более тридцати лет занимаюсь иконописью.

назад в категорию