ДРУЗЬЯ

Архиепископ Палладий сидел в своем любимом кресле, углубившись в чтение толстого литературного жур­нала. Вечерние часы по вторникам и четвергам он неиз­менно отдавал чтению современной прозы, считая, что ар­хиерей обязан быть в курсе всех литературных новинок. Взглянув на часы, снял очки и, отбросив журнал, с раз­дражением подумал: «Чего это сын казахского народа полез в христианскую тему, какое-то наивное подража­ние Булгакову. Да и главный герой, семинарист Авель, какой-то неправдоподобный. Хотя бы съездил в семина­рию, посмотрел. Наверное, когда мусульманину прихо­дится читать писателя-христианина, пытающегося имп­ровизировать на тему магометанства, тоже становится смешно от наивности».
Его размышления прервал телефонный звонок. Влады­ка поднял трубку и важно произнес:– Я вас слушаю.
– А я вот говорю и кушаю, – раздалось в трубке, и следом послышался смех.
Владыка, растерявшись вначале от такой наглости, ус­лышав смех, сразу признал своего друга и однокашника по семинарии митрополита Мелитона и, расплывшись в улыбке, в том же тоне отвечал:
– Приятного аппетита, Владыка, но будь осторожен: так подавиться недолго.
– Не дождетесь, не дождетесь, – рассмеялся митрополит.
– Ну не тяни резину, говори: с хорошим аль с плохим звонишь?
– А это с какой стороны посмотреть: для меня – так с хорошим, а тебе одни хлопоты.
– Чего это? – забеспокоился Палладий.
– Да вот в отпуск у Святейшего отпросился, еду к тебе в гости.
– О преславное чудесе! Мелитоша дорогой, наконец-то ты вспомнил своего друга.
– Не юродствуй, брат, мы с тобой каждый год в Москве видимся.
– На то она и Москва, но к себе в гости заманить тебя никак не удавалось, а уж как белый клобук получил, со­всем занятым стал, ну да, видать, Господь услышал мо­литву мою.
Владыка лично поехал на вокзал встречать дорогого гостя. Митрополит вышел из вагона в длинном летнем плаще, лакированных черных ботинках и сером берете, без архиерейского облачения, так как визит его был не­официальным. Но шлейф запаха розового масла и доро­гих бл.аговоний стелился за ним как невидимая архиерей­ская мантия. Палладий тоже был в цивильном. Они крепко обнялись, расцеловались и неторопливой походкой дви­нулись через вокзал к выходу. Архиерейский водитель Александр Павлович, взяв один из двух здоровенных чемо­данов у келейника митрополита, обогнав Владыку, уст­ремился вперед, к машине, келейник кинулся вслед за ним. Вокзал был полон народу, но архиереи, не обращая ни на кого внимания, шли с такой важностью и уверен­ностью, как будто они шествовали по своему собору к кафедре. И люди, чувствуя исходящую от этих двух импо­зантных бородачей власть, безропотно расходились, усту­пая дорогу.
Обед, начавшийся в архиерейских покоях, плавно пере­шел в ужин.
– А теперь, Владыка, отведай вот это блюдо, рецепт его ты не найдешь ни в одной поваренной книге.
– Сжалься надо мной, – взмолился митрополит. – Неужто решил меня сегодня прикончить таким способом? Все очень вкусно, просто нет слов, и ты знаешь, я никогда не страдал отсутствием аппетита, но, увы, это сверх моих сил.
– Тогда пойдем, Владыка, в беседку пить чай.
Круглый стол в беседке весь был уставлен сладостями и фруктами. Но оба архиерея, не притрагиваясь к десер­ту и попивая душистый чай с мятой, завели оживленную беседу на тему «А ты помнишь».
– А ты помнишь, – восклицал один, – профессора Ге­оргиевского?
– А как же? – отвечал другой. – Умнейший был препо­даватель, Царство ему Небесное, таких уж сейчас про­фессоров нет. А ты помнишь архимандрита Варсонофия?
– Конечно! Великий был старец. Помню, как-то подо­шел он ко мне и говорит...
Темный сад окутала ночная тьма, легкий ветерок ра­зогнал сгустившийся над клумбою цветочный запах, ко­торый достиг беседки. Владыка вдохнул полной грудью прохладу вечера, произнес:
– Благодать у тебя, Палладий... Вели-ка ты постелить мне в саду.
– Ну что ты, Владыка, еще какая муха или комар уку­сит тебя, а мне потом отвечать перед Синодом. Пойдем, брат, наверх, там тоже прохладно и свежо. После завтра­ка поедем в лес за грибами.
Рано утром митрополит проснулся от громких голосов во дворе. Взглянув в окно, увидел, как Палладий лично отдает распоряжения своему водителю Александру Пав­ловичу, чтобы тот чего не забыл. Увидев Мелитона, крик­нул:
– Доброе утро, Владыка, через полчаса завтрак. Когда собрались, Палладий, посмотрев на ботиночки митрополита, сказал:
– Для леса обувка не подойдет, тащи, Александр Пав­лович, мои старые боты. Поедем в лес не на «Волге», а вот на этом вездеходе, – указал Владыка на стоящий во дворе темно-зеленый «УАЗик». – Военные списали, а я у них купил, специально, чтобы на рыбалку и по грибы ездить. Машина – зверь, никакого бездорожья не боится.
Отъехав километров сорок от города, водитель свернул прямо в лес, и по стеклам машины захлестали упругие ветви деревьев.
– Нет, ты только видел! – хвалился Владыка. – Все ей нипочем.
Заметив, что Александр Павлович собирается объез­жать здоровую лужу, митрополит съехидничал:
– А вот и почем!
– Поворачивай, Павлович, прямо! – взревел уязвлен­ный Палладий.
Водитель покорно поехал в лужу, «УАЗик» залез почти по брюхо в грязь и забуксовал.
– Что теперь прикажете делать? – кисло улыбнулся митрополит.
– Прикажу включить блокировку и пониженную пере­дачу, – пряча свое волнение в нарочито спокойном тоне, произнес Палладий.
Водитель переключил два рычажка, и машина, зары­чав сердито, поползла по грязи, все увереннее набирая ход.
– Действительно, машина – зверь, – восхитился мит­рополит.
– То-то, Владыка! – торжествовал Палладий. Выехав на солнечную поляну, окруженную с одной сто­роны елями, с другой – березами, остановились.
– Вот там, в ельничке, маслят пособираем, а в березо­вый за белыми пойдем.
Маслят действительно набрали за час по полной кор­зине. А вот белых архиепископ только пять нашел да с полкорзинки подберезовиков и подосиновиков. Митропо­лит и вовсе три гриба отыскал.
– Да, – сокрушался Палладий, – кто-то здесь до нас потрудился. В прошлом году, веришь ли, Владыка, пять полных корзин на этом месте взял. Пойдем обедать, а после еще в одно место проедем.
На поляне бессменный водитель, он же старший ипо­диакон архиепископа Александр Павлович уже накрыл обед на раскладном столике, приставив к нему два по­ходных раскладных креслица. Из термоса разлил суп с фрикадельками из осетрины, на второе – судак, запе­ченный в яйце.
Владыка Палладий достал маленькую походную фляж­ку из нержавейки и разлил в пластмассовые кружечки душистый коньяк.
– Ну, Владыка митрополит, благослови нашу поход­ную трапезу.
Митрополит повернулся на восток, прочел молитву и благословил стол.
– Что-то так хорошо здесь, может, не поедем больше никуда? – предложил он.
– Сделаем три кущи: мне, тебе и Александру Павло­вичу – и будем здесь жить, – засмеялся Палладий. –
Вчера в саду рвался остаться, сегодня в лесу. Из тебя не синодал, а анахорет-пустынник неплохой получился бы.
– Такое житие надо было от юности выбирать, а сей­час мы с тобой только в архиереи годимся. Из нас, на­верное, и путных настоятелей не выйдет.
– Твоя правда, Владыка, никуда мы больше не годим­ся, – поддакнул Палладий, выпивая коньячок.
После обеда, попив кофейку, Владыки прогуливались по поляне, пока Александр Павлович убирал посуду и раскладную мебель в багажник. Затем все сели в зверь-машину и поехали по просеке в глубь леса. Побродили по лесу полчаса и, ничего не обнаружив, решили возвра­щаться домой.
Вдруг Владыка Палладий спросил водителя:
– Слушай, Александр Павлович, а что за этими хол­мами? Мы ни разу туда не ездили...
– Там, Владыка, прекрасная дубовая роща.
– Все, едем туда, – распорядился архиерей.
Прямо перед ними был высокий холм. Круто вверх на него уходила дорога, но было сразу заметно, что по ней мало кто ездил.
Измерив глазом дорогу, Александр Павлович предло­жил:
– Давайте, Владыка, в объезд, тут километров пят­надцать-двадцать будет. Подъем затяжной и очень кру­той, можем не вытянуть: двигатель поизносился, слабо­ватый.
– Ну вот тебе и хваленая машина, – стал подтрунивать митрополит.
– Благословляю напрямую!— решительно сказал уязв­ленный архиепископ.
–  Как скажете, Владыка, – покорно вздохнул Алек­сандр Павлович.
«УАЗик» взревел и понесся в гору, но с каждой мину­той уверенный ход его становился все тише. Александр Павлович переключился на первую скорость. До спаси­тельной вершины оставалось метров пятьдесят, когда на дорогу вышло стадо баранов. Автомобиль, дернувшись, заглох и остановился, затем покатился назад. Александр Павлович нажал до отказа на педаль тормоза, но автомо­биль продолжал катиться вниз, набирая скорость. Води­тель дернул ручник и резко вывернул влево. Автомобиль, качнувшись вправо, все же устоял и остановился поперек дороги. Александр Павлович, выскочив из машины, за­глянул под днище и сразу понял причину: тормозной шланг лопнул.
Стали спускаться, притормаживая скоростью заведен­ной машины. Двигатель ревел, как раненый зверь, маши­ну трясло, но все же она неслась вниз с ускорением. Уже в конце спуска как-то мягко покатилась по накатанной колее.
– Все, Владыка, кажется, приехали, – печально сказал Александр Павлович.
Архиереи прогуливались около машины, пока водитель, лежа под ней, что-то откручивал. Наконец он вылез и со­крушенно сообщил:
– Ну так и есть, как я предполагал, рассыпался диск сцепления. Сами мы, Владыка, ехать не сможем, только на буксире. Если вы благословите, то я схожу в ближай­шую деревню за подмогой.
Архиепископ растерянно развел руками, а митрополит расхохотался:
– Ну, как там Александр Сергеевич Пушкин говаривал:
«Не гонялся бы ты, поп, за дешевизною». Взял бы себе новую «Ниву» и сейчас бы беды не знал. А хвастал: воен­ная, ничего не боится. Да ее потому и списали, что сама она ничего не боится, а на ней-то страшно уже ездить. – Перестав смеяться, спросил Александра Павловича: – Где тут ближайшая деревня?
– По дороге в ту сторону, километра три-четыре, Благодатовка будет, я быстро схожу.
– Нет, брат, ты оставайся здесь, а мы с твоим архие­реем тряхнем стариной, прогуляемся. Погода хорошая, прогулка на пользу пойдет, а то весь мир только из окна автомобиля видим, так и ходить разучимся.
Владыка Палладий как-то вяло согласился:
– Ну раз желаешь, пойдем.
И два архиерея, надев подрясники и подпоясав их по­ясками, не торопясь зашагали в указанном направлении. С одной стороны дороги колосилась пшеница, на другой, холмистой, – трава да полевые цветы. Давно перевалило за полдень, солнце припекало не так сильно, легкий вете­рок обдувал путников, а тихий шелест травы и стрекота­ние кузнечиков услаждали слух. Некоторое время шли молча, каждый погруженный в свои мысли. Потом вдруг митрополит рассмеялся:
– Ты знаешь, я вспомнил, как студентами я, ты и Коль­ка Терентьев угнали ректорский «ЗИМ» покататься, а он в дороге сломался – вот уж бледный у нас был вид! Все, думаю, вещи домой собирать надо, выгонят, как пить дать.
– Так и выгнали бы, если б не Николай, он же всю вину на себя взял.
– Оно, конечно, благородно, но я его не просил об этом, он сам захотел. Кстати, где он сейчас, ты ничего о нем не знаешь?
– Как же не знаю, он в моей епархии служит, и по стечению обстоятельств мы сейчас прямо к нему шагаем, в Благодатовку.
Митрополит резко остановился:
– Да не может быть!
– Почему же не может, если так и есть?
– Да-а, неисповедимы пути Господние, ну, значит, так Богу угодно, – и, как-то помрачнев, митрополит реши­тельно зашагал дальше.
– Что с тобой, ты вроде как не рад предстоящей встре­че с другом? Мы же, как три мушкетера, были неразлуч­ными друзьями в семинарии.
– Были, так вот судьба разлучила, – печально сказал митрополит.
– Ну что ж, а теперь радуйся, что опять соединяет.
Митрополит ничего не ответил, лишь как-то засопел и ускорил шаг, так что Палладий, едва поспевая за ним, взмолился:
– Куда ты так припустил?! Мы не студенты, давно за шестой десяток перевалило, я так задохнусь.
Митрополит замедлил шаг. Вдруг, остановившись, он схватился за левый бок, повернул к Палладию поблед­невшее лицо, произнес почти шепотом:
– Ваня, мне чего-то нехорошо, и голова кружится.
Палладия давно уже никто не называл его мирским именем, и, услышав его, он вдруг увидел не грозного мит­рополита, постоянного члена Синода, а своего близкого и теперь такого родного друга – Мишку Короткова. Слезы покатились из его глаз и, подхватывая падающего Мели-тона, он воскликнул:
– Миша, друг, что с тобой, милый? Я сейчас... Ухватив под мышками обессиленного митрополита, он стал волочь его к стоящему у дороги стогу свежескошенного сена. Привалив друга к стогу и упав рядом с ним, Палладий стал лихорадочно шарить в глубоких карманах подрясника. Наконец достал металлическую колбочку:
– Вот, Миша, валидол, я его всегда с собой ношу, на, положи под язык.
Митрополит молча лежал на сене, устремив взгляд, за­туманенный слезой, в бездонное синее небо, по которому бежали редкие пушистые белые облачка. Он вдруг вспом­нил, как в далеком детстве любил лежать на траве и на­блюдать движение облаков, представляя, что на этих об­лаках живут ангелы и святые. Много прошло с того времени лет, и сейчас он поймал себя на мысли, что ни разу с тех пор не смотрел вот так на небо – как-то было не до того. А теперь понял: надо было чаще смотреть на небо. Вся жизнь – в какой-то постоянной суете. Вот она прошла, эта жизнь, а он и не заметил.
– Ваня, ты заметил, как жизнь прошла?
– О чем ты говоришь, почему прошла, что за песси­мизм? Ты всегда оптимистом был.
– Да я не о том, Ваня.
– А о чем? Ну как, тебе получше?
Палладий не сводил тревожного взгляда с лица своего друга, на щеке которого застыла слеза.
– Я всегда боялся умереть без покаяния, – сказал мит­рополит, – хорошо, что ты здесь, приими мою исповедь и разреши меня от греха моего.
– У меня епитрахили с собой нет, – растерялся Пал­ладий.
– Эх, Ваня, на старости лет ты совсем в детство впал, дружище. Для чего же тебе дана благодать такого высо­кого сана? Или забыл уроки по литургике профессора Георгиевского? Да любую веревку или полотенце благо­слови, на шею надень – вот тебе и епитрахиль.
– Да где же я веревку возьму? – оправдывался архи­епископ.
Митрополит стащил поясок со своего подрясника:
– Вот тебе епитрахиль, извини, что омофора нет, – он не удержался, чтобы не съязвить.
Видя растерянность друга, закричал:
– Господи, тебе еще святую воду принести, так я ее своими слезами окроплю! – и, утерев пояском глаза, на­кинул его на шею Палладия.
Архиепископ стал произносить молитвы, а митрополит повторял их вслед за ним, глядя в небо и часто осеняя себя широким крестным знамением.
Так, глядя в небо, он и заговорил, как будто сам для себя:
– Кроме многочисленных моих грехов, в которых я ис­поведуюсь регулярно перед своим духовником, есть один грех, который меня тяготит уже много лет. Кратко его можно назвать: малодушие и предательство друга. Когда рукоположили меня во епископы, вскоре приехал в Моск­ву Николай Терентьев. Приехал за помощью и поддерж­кой. Его тогда уполномоченный регистрации лишил, и он приехал ко мне, чтобы я посодействовал ему устроиться на приходское служение. Я увидел его во время всенощ­ной в патриаршем соборе. Он подошел ко мне под елеопомазание. В старом плаще, в сапогах, весь мокрый от дож­дя, и вид у него был какой-то жалкий. Я его даже сразу не узнал. А как узнал, обрадовался, спрашиваю: «Нико­лай, ты ли это, каким ветром?» Он объясняет: «Надо, Вла­дыка, встретиться, поговорить, я сейчас без места, может, чем поможешь?» Я в ответ: «Конечно, какой разговор, мы ведь друзья. Сегодня, – говорю, – не могу, ужин в Нидер­ландском посольстве, а завтра приходи к 14 часам в ОВЦС». На следующий день жду его у себя в кабинете, вдруг
заходит ко мне архимандрит Фотий и говорит: «Там, Вла­дыка, вас дожидается священник Николай Терентьев, так вот, я не рекомендую вам его принимать». «Почему это?» – удивился я. А Фотий говорит: «Я навел о нем справки через совет по делам религии – его уволили за антисовет­скую деятельность». «Какую антисоветскую деятель­ность?» – совсем опешил я. «Он занимался с молодежью, вел, так сказать, подпольный кружок по изучению Свя­щенного Писания». «Не понимаю, – говорю, – Священ­ное Писание – это что, антисоветская литература?» «Да все вы понимаете, Владыка, я же вам благо желаю. Вас собираются командировать в Америку служить, а это вам может сильно подпортить, но поступайте, как хо­тите». Я, конечно, подумал, все взвесил и не стал при­нимать Николая. Ему сказали, что я уехал по вызову Пат­риарха. Он неглупый, все понял и больше ко мне не приходил. Вот такой мой тяжкий грех... Немного помолчав, Мелитон добавил:
– А ведь тем, что митрополит, я ему, Николаю, обязан.
– Как так? – не понял Палладий.
– Так ведь я жениться собирался, влюбился в Ольгу Агапову, а Николай ее у меня отбил. Я вначале обижал­ся на него, а потом думаю: хорошо, что не женился, се­мейная жизнь не для меня – и стал монахом, потому и митрополит сейчас. Как она теперь, кстати, матушка Ольга?
– Да уже лет пять, как померла от рака, – сказал Пал­ладий и вдруг зарыдал во весь голос.
– Царство ей Небесное, – перекрестился митрополит.
– Теперь ее душа у Бога. Ты-то чего убиваешься?
–    Да я над своими грехами тяжкими плачу. Исповедуй и ты меня, брат, – он дрожащими руками снял с шеи поясок и, сотрясаясь от рыданий, подал его Мелитону.
– Ну-ну, успокойся, друг мой, и облегчи свою душу по­каянием.
– Кроме вас с Николаем, был еще и третий, кто полю­бил Ольгу.
– Неужто и ты? – удивился митрополит.
– Да, я, только когда ей признался, она тоже мне при­зналась, что любит Николая, а ко мне относится как к брату. Я хоть и опечалился, но в то же время порадовал­ся, что у них такая взаимная любовь, а сам стал готовить­ся к монашеству. Меня ведь после тебя через пять лет в архиереи рукоположили. Все это время отец Николай с матушкой Ольгой где-то скитались, он работал то сторо­жем, то кочегаром. А как я стал архиереем, они ко мне в епархию приехали. Я тогда лично пошел к уполномочен­ному хлопотать за Николая, взял с собой здоровенный конверт одними сотенными. Конверт-то уполномоченный принял с радостью, да на следующий день говорит: «Ни­чем не могу помочь, комитетчики не пропускают. Правда, есть выход. Обком предлагает собор отдать под нужды города, а вам дадут другой храм, где сейчас государствен­ный архив, размером он почти такой же, да не в центре». Я, конечно, с негодованием отверг это предложение. Вече­ром ко мне пришла матушка вся в слезах. Говорит: «У меня, Владыка, рак врачи обнаружили, не знаю, сколько проживу, а вот Николай без службы у престола Божия еще раньше от тоски помрет, совсем плох последнее время стал». Упала на колени, плачет, я тоже на колени встал, плачу. Отпустил ее, обнадежив обещанием что-то сделать. Всю ночь молился, а наутро пришел к уполномоченному и дал согласие на закрытие собора и переход в другой храм. Отца Николая отправил служить в Благодатовку. А по­том меня такая досада за свой поступок взяла, что прямо какая-то неприязнь к отцу Николаю появилась. За все время ни разу к нему на приход не приезжал служить, да и к себе в гости не звал. Вот какие грехи мои тяжкие. Простит ли Господь?
– Господь милостив. Может быть, Он нас сюда для этого прощения и привел. Ты знаешь, удивительно на меня твой валидол подействовал. Вставай, старина, пойдем к Коль­ке: он простит, и Бог нас тогда простит...
Напротив стога остановилась лошадь, запряженная в телегу. Соскочив с повозки, к ним подошел мужик и, по­здоровавшись, спросил:
– Вы, отцы честные, отколь и куда идете?
– Да вот, направляемся в Благодатовку, к отцу Нико­лаю.
– Ой, да и я ведь туда же, договориться с батюшкой хлеб освятить, а то скотинка часто болеть начала. Сади­тесь, подвезу.
Он подбросил на телегу сена и помог усесться влады­кам. Затем, звонко причмокнув, встряхнул вожжами:
– Н-но, родимая! – и лошадка покорно зашагала, по­фыркивая на ходу.
Мужичок оказался словоохотливый. Рассказал, какой хороший у них батюшка Николай и как все его любят не только в Благодатовке, но и у них в Черновке.
– Матушка у него больно хорошая была, такая добрая, ласковая со всеми. Только шибко хворала, да Господь сми­лостивился над нею: на Пасху причастилась, сердешная, и померла. Говорят, коли после Причастия, да и на Свет­лой помер, то прямиком в рай. Так ли это?
– Так, так, – подтвердил Палладий. За перелеском открылся вид на Благодатовку. Посре­ди деревни стоял однокупольный деревянный храм с колокольней. Вокруг него, как сиротинушки, жались около пятидесяти крестьянских дворов. За околицей пробегала небольшая речка, а сразу за ней начиналась березовая роща.
– Красота-то какая! – восхитился митрополит.
– Да, красота, – поддакнул возничий. – Только все равно молодежь бежит в город. Тут ведь у нас развлече­ний никаких нет, а работа крестьянская тяжелая. В горо­де-то что, отработал смену – и ноги на диван.
Мужик довез их до самой церкви. Архиереи поблагода­рили его и, открыв калитку, вошли в церковную ограду, крестясь на храм. В глубине двора около сарая они уви­дели парня, коловшего дрова. Священник в коротком ста­реньком подряснике собирал поленья и носил их в сарай. Набрав очередную охапку, он обернулся на скрип калит­ки и замер в удивлении, воззрившись на двух идущих к нему архиереев. Потом дрова посыпались из его рук на землю, и отец Николай почти бегом устремился навстре­чу владыкам. Оба архиерея при его приближении пова­лились на колени. Отец Николай, оторопев, остановился, пробормотав:
– Господи, что это со мной творится, – и осенил себя крестным знамением: – «Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его...».
– Ну вот, Ваня, мы теперь не друзи ему, а врази. Мы к тебе, Николай, с покаянием. Прости нас Христа ради. Отец Николай подбежал к ним, бухнулся на колени:
– Благословите, владыки, меня, грешного, я уж было подумал – наваждение бесовское.
Он обнял их обоих. Три поседевшие головы соедини­лись вместе. Так, прижавшись друг к другу, они просто­яли минут пять молча. Затем отец Николай вскочил и помог подняться архиереям. Все стали смеяться, хлопать друг друга по плечам, что-то говорить в радостном вол­нении. Говорили все разом, никто никого не слышал, но все были счастливы. Потом вместе пошли на сельское кладбище и отслужили литию на могиле матушки Оль­ги. Когда пришли в дом, там был накрыт ужин. К этому времени по распоряжению отца Николая на буксире при­тащили «УАЗик». За столом сидели долго, вспоминая былое и радуясь, что они теперь все вместе, как когда-то в студенческой юности. Трое друзей помолодели не толь­ко душой – глаза горели молодым блеском и морщины расправились.
Спохватившись, отец Николай сказал:
– Я ведь сегодня собирался служить службу полиелей­ную, завтра празднуем память равноапостольной княгини Ольги, матушкин день Ангела. Каждый год службу в этот день правлю, сегодня-то мало кто будет, а завтра к. ли­тургии народу много придет и из соседних деревень.
– Ну вот что, – сказал митрополит, – мы будем с тобой служить.
– Архиерейских облачений у меня нет.
– А мы с Палладием и иерейским чином послужим с удовольствием, две ризы-то у тебя еще найдутся?
– Конечно, Владыка, как благословите, – и отец Нико­лай мечтательно добавил: – Вот бы архиерейское бого­служение! Народ здешний такого еще ни разу не виды­вал.
– Будет тебе завтра архиерейская служба, – заверил Палладий. – Где у тебя тут телефон? Дозвонившись до секретаря, он распорядился:
– Завтра к половине девятого утра с протодиаконом и иподиаконами – в деревню Благодатовку. Будем литургию служить. Да не забудьте и для митрополита облаче­ние взять.
Утром, еще не было восьми часов, а уж иподиаконы суетились в храме, расстилая ковры и раскладывая об­лачения. Слух о прибытии архиереев быстро разошелся по народу, и в храм пришли даже те, кто туда никогда не ходил.
На малом входе архиепископ Палладий склонился к митрополиту и спросил:
– Если я надену на отца Николая крест с каменьями, ты у Святейшего подпишешь ходатайство?
– Не мелочись, я и митру подпишу.
Палладий снял с себя крест, надел его на отца Николая, а митрополит снял свою митру и, провозгласив «аксиос», водрузил на голову совсем ошарашенного настоятеля.
После службы и обеда Палладий засобирался домой, а Мелитон сказал:
– Ты уж не обижайся, но чего я поеду в город, и так надышался в Москве всякой гари. Поживу здесь с не­дельку как человек.
Но недельку митрополиту как человеку пожить не уда­лось. Назавтра позвонили из Патриархии и сказали, что вместо заболевшего Никанора ему надо срочно лететь в Африку на международную конференцию «Мир без ядер­ного оружия».
Прощаясь с отцом Николаем, он грустно спросил:
– Ты ни разу не видел танец эфиопских епископов под барабан?
– Нет, – ответил озадаченный отец Николай.
– Счастливый ты человек, хотя, впрочем, зрелище это прелюбопытное.

Село Нероновка Самарской области, октябрь 2002 г.

назад в категорию